Есть старая «страшилка»: если Bitcoin станет слишком дорогим, транзакции начнут задыхаться. А если Ethereum улетит на десятки тысяч долларов — сеть якобы развалится из-за комиссий. Это звучит правдоподобно ровно до тех пор, пока не начинаешь разбирать устройство системы. Механика тут сухая, инженерная — и именно поэтому довольно спокойная: цена монеты и цена транзакции связаны куда слабее, чем принято думать. Их путают в основном те, кто никогда не заглядывал в то, как формируется блок.
Начнём с Bitcoin. Блоки появляются не потому, что «накопились транзакции», а потому что работает время и консенсус. Примерно раз в десять минут сеть должна зафиксировать новое состояние реестра. Даже если транзакций нет вовсе, блок всё равно будет найден. Внутри будет coinbase-транзакция — награда майнеру. Это и есть эмиссия, аккуратно вплетённая в процесс подтверждения истории. Сатоси придумал схему, где безопасность, темп времени и выпуск монет соединены в один и тот же ритуал. Поэтому пустые блоки — не ошибка и не катастрофа, а нормальный «пульс» системы.
Когда транзакций становится много, включается аукцион. Но это не аукцион «кто богаче», а аукцион «кому нужнее прямо сейчас». Каждый перевод указывает ставку комиссии — sats/vB, то есть сатоши за виртуальный байт. У блока есть ограничение по весу — около 4 млн weight units — и майнер собирает такой набор транзакций, чтобы суммарная комиссия была максимальной. Вот и вся логика, без мистики. Если вы поставили 5 sats/vB, а рынок стоит на 50 — вы просто подождёте. Если сеть пустая, хватит и 1 sat/vB. Долларовая цена биткоина здесь второстепенна: она лишь умножает конечное значение комиссии.
Отсюда возникает следующий вопрос: зачем вообще перемещать биткоины, если это «цифровое золото»? Ответ довольно простой. Их обычно двигают редко и крупными суммами: для холодного хранения, ребалансировки у кастодианов, открытия и закрытия каналов второго уровня. Для покупки кофе биткоин давно не обязателен. А вот для сценария «держать и подтверждать владение» — подходит идеально.
Чтобы это «держать» не мешало тем, кому всё-таки нужно перемещать средства, в 2017 году появился SegWit. Его предложили разработчики Bitcoin Core и приняли через болезненный, но очень показательный процесс консенсуса. SegWit вынес подписи из основной структуры транзакции в отдельную область — witness. Тем самым он закрыл проблему transaction malleability — тонкую, но фундаментальную инженерную «болячку» раннего биткоина, из-за которой было сложно безопасно строить сложные конструкции поверх L1.
Практический результат вышел двойным. Во-первых, транзакции стали немутируемыми, то есть пригодными для платёжных каналов и решений L2. Во-вторых, подписи перестали занимать место в основном «теле» блока. Формально блок остался 1 МБ, но фактически стал вмещать больше операций. Сейчас примерно 80%+ всех ончейн-транзакций в Bitcoin проходят через SegWit-адреса. Остальные — старые форматы. Их не «отрубают» по одной простой причине: огромный пласт UTXO исторически обездвижен — часть ключей потеряна, часть лежит в старых хранилищах, где нет мотивации мигрировать. Это не про «отставание», это скорее археология сети.
Теперь давайте считать, а не верить на слово. Представим, что Bitcoin стоит $1 000 000. Типичная SegWit-транзакция — около 140 vB. При умеренной нагрузке сети и ставке 10 sats/vB комиссия будет: 140 × 10 = 1400 сатоши = 0,000014 BTC ≈ $14. Даже при 20 sats/vB получится около $28. Это стоимость окончательной и необратимой записи в самый защищённый реестр на планете. Никакого апокалипсиса.
На этом фундаменте вырос Lightning Network. Его часто критикуют за UX и сложность — и это справедливо. Но по назначению он работает именно так, как задумывался. Lightning — не замена L1, а надстройка для микроплатежей. Один раз вы платите ончейн-комиссию за открытие канала, затем проводите внутри него тысячи операций почти бесплатно, и в конце платите за закрытие. В блокчейне фиксируется только итог. Комиссии внутри Lightning — тысячные доли цента, а сеть уже держит несколько тысяч BTC ёмкости: это крошечная доля общего supply, но с огромной оборачиваемостью. Биткоину не нужно масштабироваться на L1. Он масштабируется по периферии, сохраняя консервативное ядро.
Теперь Ethereum. Он стал платёжной сетью, но не превратился в платёжную единицу. По нему постоянно «ходит» стоимость — но обычно не в ETH. Стабильные монеты сделали своё дело. Зачем переводить ETH напрямую, если можно пересылать токенизированные доллары и не думать о волатильности? В итоге эфир стал не «деньгами», а топливом для компьютера, который выполняет код, хранит состояние и гарантирует неизменность правил.
Это подтверждено практикой. В 2025 году Ethereum прошёл проверку реальностью. Когда после взлома крупной биржевой инфраструктуры на L1 ушли активы примерно на $1,5 млрд, сеть не стала «отматывать» историю. Потому что уже знала цену таким решениям. Средства ушли — сеть устояла. Для сравнения: в экосистемах нового поколения, вроде Sui, после взлома на сотни миллионов протокол просто нажал кнопку паузы и отката. Быстро, эффективно — и полностью централизованно. Ethereum выбрал иной путь: и заплатил за него репутацией «железа», а не «пластилина».
Газ в Ethereum — это не «комиссия за перевод», а стоимость вычислений. Каждый смарт-контракт — небольшая программа, и сеть честно оценивает, сколько ресурсов она потребила. Когда таких программ много, базовая комиссия растёт. Это снова аукцион, но уже за вычисления и за данные. Долларовая цена ETH лишь умножает результат — но не задаёт его.
Чтобы понять масштабирование Ethereum, сначала важно понять, кем он решил стать. Базовый слой — это backend децентрализованного интернета. Его задача — не обслуживать миллионы мелких действий, а обеспечивать неизменность состояния и финальность расчётов. А всё, что связано со скоростью, UX и дешевизной, осознанно вынесено наружу.
Следующий шаг — разнести данные и вычисления. Долгое время rollups платили за публикацию данных так же, как обычные смарт-контракты, через calldata. Это работало, но было дорогим. С появлением blobs Ethereum ввёл отдельное, более дешёвое пространство для временных данных L2. Blob нужен ровно на период верификации — после чего исчезает. Ethereum перестал быть «жёстким диском» и стал центром проверки и консенсуса: безопасность — постоянная, данные — временные.
Дальше идут rollups. Arbitrum и Optimism — оптимистические. Base сделал эту модель массовой. И сегодня большая часть пользовательских транзакций в экосистеме Ethereum живёт в L2, где комиссии измеряются центами.
Ключевой момент — роль базового слоя. Ethereum целенаправленно превращается в «суд и нотариуса». L1 — место, где дорого, но окончательно. Там происходит корпоративный расчёт, выпуск и учёт real-world assets, финализация крупных состояний. Если ETH будет стоить хоть 62 тысячи, как любит повторять Том Ли, комиссия в диапазоне 6–12 долларов для такого класса операций не станет проблемой.
Отдельная ветка развития — zero-knowledge. zkSync и другие ZK-rollups доказывают корректность операций математически. Это не только про скорость. Это фундамент будущего Web3: доказать, что вы человек, что у вас есть право, что вы не бот — при этом не раскрывая данные. На фоне генеративного ИИ идея Proof of Human перестаёт выглядеть фантастикой.
В результате получается неожиданно спокойная картина. Bitcoin может стоить миллион, потому что его не нужно часто перемещать, а когда нужно — помогают SegWit и Lightning. Ethereum может стоить десятки тысяч, потому что газ — это цена вычислений, а вычисления масштабируются через rollups и blobs. Комиссии не ставят потолок стоимости актива. Они лишь отражают спрос на доверие.
Блокчейны не ломаются от роста. Они взрослеют. И чем дороже становится актив, тем сильнее стимул сделать его использование ещё дешевле.